Guelman.Ru      GiF.Ru      Гельман      Арт-Азбука    



На первую страницу


 Круг художников
 Архив проектов галереи

    



{ Ссылки } { Дневник Марата Гельмана в ЖЖ } { Карта сайта }   








  Новости
Статьи
Галереи
Художники
Выставки
Продажи
Издания
Литосфера
Былое

[укр.]
[рус.]

Анонсы событий в Киеве и в Украине


Новости Галереи Гельмана в Москве





Выставки


Дмитрий Десятерик
Звук удаляющихся шагов


Тогда тоже было холодно. Говорят, от холода он и умер.

Упал, повредился, сам встать не мог, земля сравняла температуры. Может, произошло и по-другому. Смерть не столь категорична, как принято думать. Она ничего не подтверждает и не проясняет, ее дело - подчеркивать вопросы; смерть внезапная (а уход талантливого человека всегда внезапен, никем и никогда не предсказуем, будто навязан извне) затемняет и запутывает надолго. Легче тем, кто следует канве дат и дефиниций: гений состоявшийся - гений прерванный, убит или сам. Но нужно знать тайное слово, чтобы дать смерти и всему, что было до нее, надлежащее место. Если что-то осталось, - а после того холодного вечера остались холсты - попытаться вчитать это слово в холсты. Каждому - по-своему. Мне пока что это слово не удается.

Да и холстов не слишком много. В Украине почти не осталось: несколько в частных коллекциях, при общем числе более 250. Так и на выставке к десятилетию смерти Голосия в Национальном художественном музее в Киеве: все привезла московская галерея "Риджина", В музее не доставало площадей, смогли повесить только два десятка произведений в трех залах.

Богатый, голый. Переполнен образами, но защититься нечем. Любой сон, как слон, оставляет отпечаток колоссальный. Мазок широкий, мерцающий, свободный: им написаны лучшие картины. На картинах живут люди (эти еще и умирают), моря, звери, деревья. Летят светляки с человеческими лицами, оставляя дымные траектории в роскошном карминовом закате: "Хорошо". "24 определенных сюжета и их кенгуру" - кенгуру скачет голубой и схематичный на черном, а сюжеты желто-красные, с худою головой и глазастые, играют в гляделки руками и веками: вижу - не вижу, вижу - не вижу; кенгуру - это секрет, который надо сохранить, потому что и у кенгуру на спине маленькая голубая тайна. В "Желтой комнате" время заменено пространством. Двое проживают сразу весь свой сюжет, рвутся навстречу друг другу расставаясь, в красках желания и тоски. "Да", трижды повторенная целующаяся пара в разноцветном пейзаже, пейзаж, честно сказать, маловероятный в наших широтах, с сиреневыми пальмами и россыпью мелких светил в подсвеченной изнутри траве, а сверху стражами два круглолицых "маскарона" (он их рисовал целыми сериями, очень смешных). В таком ландшафте или грезить, или порхать светляком.

Наверное, быть художником, настоящим художником, - одно из высочайших наказаний, назначаемых богами. Голосий был чуток на пределе возможного, за неполные пять лет несколько раз менял стиль, не только из- за поиска, но от восприимчивости, в его соседях по сквоту на улице Парижской коммуны неслыханной. Многие его картины цветут (именно это слово представляется подходящим) и чуть ли не пахнут, есть почти графика - черно- белые полотна, похожие на стопкадры немыслимых ситуаций. В "Матросском клубе" субтильные морячки танцуют при свечах под медленный патефон: здесь есть еще и мелодия, под стать балу сентиментальных фантомов. "Голова профессора Доуэля", воплощенный литературный кошмар в двух частях, а не байка советского детства. "Мальчик и девочка в кроватках", невесомые, потерявшиеся среди преобладающего белого. "Остров" - лишь светлая полоска между темнеющим небом, почти черными пальмами и непроницаемым морем. "Сергей", черный, высокий и странный человек над съежившейся женской - девчоночьей? - фигуркой, оба отражаются в красном полу. Тревога, жестокая и предгрозовая. Ее все больше в полотнах 1991-1992 годов: с каждой картиной Олег становился, казалось, все более беззащитным, на полотно приходило все больше страхов. Таков вроде бы иронический, почти шуточный "Памятник мне" - не очень удачный, схожий с цветным фото. Несколько фигур сверху подсматривают за постаментом с бесшабашной фигурой: галстук развевается, руки в карманах, но рука, это нарисовавшая, будто скована и вспоминает что-то уже сделанное. Так и "Летящая лодка", и "Тройка", и окутанный ледяной ночью "Поцелуй" - формально совершенные, наполненные движением, но в то же время и застывшие в этой своей четкости, выполненности. И тут же - чудный "Сон о лесе", человек и кошка на кровати, а кровать непонятно как очутилась на дереве, воздух в этой картине такой, будто действительно видишь сон на излете летнего утра.

Начав описывать его картины, одну за другой, остановиться трудно.

Он часто рисовал сны и пальмы: любил путешествовать. Бежал, не стоит гадать, от чего. Слишком много в нем было всего, а посередине оставаться не умел: или шторм, или роскошный полдень. Или выстрел, или звонкая головокружительная тишина. Точнее, не умел держать равновесие, а мир ему не шел; не соответствовал. И сейчас рассказывают об Олеге умно, доверительно, да как-то невпопад, не то. На открытии выставки устраивают зачем-то пошлую дискотеку, потому что до сих пор неясно, что же со всем этим делать, со всеми этими зайцами и слонами, кактусами и маскаронами, смертями и автопортретами. С этим коричневым, охристым и бледно-голубым, и белым, и алым, и желтым, с этими запахами и мелодиями, с этим звуком удаляющихся шагов - при том, что земля уже давно закончилась.



Версия для печати



    {  Кирилл Проценко  }
















         
  Rambler's Top100